Пятый раздел

Олег Горяйнов. СОФИЯ РУ


***

К марту слезы высохли.
София Ру растворилась в своей небесной Венеции, помахав – полагаю – нам рукой на прощание.
А то уже стало доходить до смешного: не завелась машина – спасибо, Сонька, – хлопнул дверью и пошел пешком, уверенный, что спасся от какой-нибудь ужасной аварии. Если при жизни ты меня все время спасала, то почему бы тебе не делать этого и после смерти? Три часа искал записную книжку, наконец, нашел на самом видном месте – опять спасибо, родная, твоя работа, знаю. Есть мысля, что существую я.1
Еще есть мысля (очень популярная), что наши умершие от нас никуда не деваются, а присутствуют в непосредственной близости и всячески участвуют в наших делах.
И еще есть мысля, что все предопределено, все прописано в Книге Судеб (как будто ее видел собственными глазами каждый второй, и только лично от нас, заслуженных деятелей оккультных наук, ее почему-то прячут недоброжелатели), и никто ничего не в состоянии ни поправить, ни предотвратить.
И вообще, когда умирает человек, все вокруг как-то резко глупеют.
Кончилось и это.

– Когда ушел, не скажешь: замели.
– Скажу: ушел, отчалил, не сказавшись,
В залив Январь, в залив за лайфом, в зажизнь,
Оставив не на суше – на мели.

Поди теперь пойми, о ком это: о Бродском или о самой себе?
С Бродского все началось.
Я являлся эксклюзивным обладателем толстущего серого самиздатовского тома, заключавшего в себе самое полное на тот момент собрание сочинений кумира всех трех столичных интеллигенций. Время было стремное, сочилось соблазном. Жрать в магазинах было нечего. За спиртным очередь занимали с вечера. Зато «пипл хавал» поэзию, как это всегда бывало в стране, когда задувал «свежий ветер перемен». Незадолго до этого я вылез из подвала под Alma mater, где провел года три, дыша соляркой, припоем и канифолью во славу советской науки.
Оглядевшись по сторонам, я сделал открытие: оказывается, на свете полно людей, не оканчивавших Московский университет, даже не учившихся в нем, и среди них немало приличных: Мельников, Калюжный, Джил, Козин, целая театральная труппа из МПИ, впитавшая меня в себя как губка и выжавшая на сцену, где я вдруг начал играть разных персонажей. Закрутилась катавасия концертов в каких-то ДК, на заводах, на площадях, Днях Города, гастроли, радиостанция «Юность», квартиры, квартиры, квартиры. Мир был полон «не своих» людей, и этим людям были интересны мои песни, и эти люди были интересны мне.
Но, как сказал другой стихотворец, не такой великий, «в ваших жилах тоже есть огонь, но…» Собраться под абажуром и почитать вслух Бродского долгими зимними вечерам можно было только со своими.
В один из таких вечеров ко мне в съемную квартирку на улице Челубея прилетели на огонь лампы под абажуром две девушки: Шурик. и Сонька. Был заварен чай и раскрыт заветный серый том. Не помню, может, даже уже и прозвучал сонет-другой из «Марии Стюарт», когда зазвонил телефон. Джил приглашала на котлеты из китового мяса. В животе заурчало, и две девушки остались с Бродским наедине. Они были из дома, то есть сытые. От Бродского какими-то котлетами их было не оторвать, тем более китовыми. Не променяли они, короче говоря, высокое на низменные позывы. Так состоялось знакомство. Вернувшись утром, я застал их склонившимися все над тем же серым томом.
Потом всю жизнь Сонька куда-то пропадала надолго и вдруг появлялась из ниоткуда с любовью в самых неожиданных местах, продолжая беседу, прерванную на полуслове – полно, расставались ли мы? Три привязанности – к Бродскому, к семейству кошачьих и к Alma mater – навечно закрепили родство душ. В следующий раз она преподнесла на блюдечке себя3 на свадьбе Шурика.
Я тогда оказался героем нелепого и жуткого детектива. В квартире на улице Челубея мне нельзя было показываться: там меня дожидались нехорошие люди, полагавшие мое существование в данной реальности неуместным; я носился по Москве, получая от ментов традиционный ответ: «убьют – тогда приходи». Была закручена лихая комбинация, с выходом через цепочку знакомых на милицейского генерала, но разрешение ситуации требовало времени.
Так что я на той свадьбе завис дня на три, и между клюковкой пожаловался Соньке на свою горькую судьбу. «Я с ними разберусь», – пообещала она.
Когда через пару дней мы с оперативниками объявились на улице Челубея, соблюдя все меры конспирации, чтобы застать злодеев врасплох, в двери торчали две записки. Я потянулся было взять и прочитать, но получил по рукам. Капитан с расстегнутой кобурой на поясе надел перчатку, вынул первую записку. Там было одно слово: «МЯУ!» Крупно. На меня посмотрели вопросительно. Я покраснел и пробормотал, что это, скорее всего, нечто личное, к делу отношения не имеющее. Доблестная милиция могла не оказаться такой уж любительницей мурлыкающих мутантов цивилизации 4. Вторая записка была от злодеев и была конкретна. Не вдаваясь в подробности, скажу: карающий меч правосудия снес башку кому надо, и детектив, сообразно законам жанра, закончился благополучно.
Но по сей день не могу понять, куда же делись тогда злодеи, оставившие мне нехорошую записку? То ли они устали сидеть в засаде, махнули рукой и отправились по своим злодейским делам, то ли… Неужели она действительно с ними разобралась?..
Спустя некоторое время я снял комнату неподалеку от Арбата и стал как бы Сонькиным соседом. Первым делом занял у нее по-соседски четвертак. Купюра была скреплена с тонкой стопкой машинописных листов. Так ненавязчиво миру, который во мне, явлен был редкостный поэтический талант.
Не могу сказать, что не разглядел. Что «большое видится на расстоянье», и все такое. Прекрасным образом разглядел и шляпу снял практически сразу. Эпоха востребованности высокой поэзии (см. предыдущую цитату про «пипл») была на излете, но еще была. Эти ночи с чтением стихов вслух при свечах под какую-то несчастную бутылку вина, а то и вовсе под чай, по сей день вызывают ностальгическую слезу размером с арбуз. Согласьем взглядов подтвердили тост, Припомнили из Энния двустишье 5. (И ведь, вспоминаю, неважно было даже, чьими стихами мы там друг другу слух ублажали; даже Евтушенку читали! Но больше, конечно, товарища Бродского. Как-то позвонил ей среди ночи: Сонька, спасай! Забыл, как шестнадцатый сонет начинается! – «Ночь скрадывает, сказано, углы…» – Вот спасибо! Ну, извини, что разбудил... – «Нет, ничего, по такому поводу можно…»). В некоторых компаниях я иногда оглашал Сонькины – как деликатес, для избранных. Мог ненавязчиво намекнуть, что, может, парой-тройкой строк и по мне проехато… Впрочем, этого никогда нельзя было знать наверняка.
Оно, конечно, судьба у нас, у людей, топчущихся рядом с гениями, закономерная и завидная: служить кирпичиками для их творений. Некоторые делают это грубо. (Сразу вспоминается скандал 25-летней давности, ознаменовавший выход в свет произведения «Алмазный мой венец». Говорят, один дед, когда ему прочитали данный опус, так возмутился, что встал с постели, в которой десять лет пролежал в параличе, взял трость и пошел Катаеву морду бить. Как бы и мне не набили после этого мемуара. Но я отвлекаюсь.)
У нее это получалось ненавязчиво. Она строила из нас свои крепости артефактно. Никогда не писала о том, что видит вокруг, всегда – о том, что видит внутри себя.

Что пространство есть? Ваше
Отражение в нем.
Остальное не важно.
Только тем и живем 6

А уж отразился конкретный имярек в том пространстве, которое она переводила на бумагу, или нет, зависит от степени его личного везения.
Ее посвящение второму съезду народных депутатов 7 – наверное, чемпион мира по антирелевантности. Чтобы завершить абзац – еще одно мудреное слово, до кучи, пока Microsoft Word окончательно не взбесился: интровертивность. Такое вот творческое кредо у некоторых людей: вместо профессиональных игр с читателем отрывать от себя по кусочку и разбрасывать… Такими были Высоцкий и Башлачев. Их, как правило, ненадолго хватает.
Признаюсь, хоть и не хочется: чем дальше, тем чаще думаю, что из всех искусств для нас важнейшим является… нет, не кино, как сказал Вождь (никогда ему не верил), а искусство продавать себя. В этом залог успешной самореализации. Особенно в нынешнюю эпоху либеральных реформ. София Ру в этом искусстве не преуспела. Арбатская принцесса, она дарила себя и свои стихи – всем нам, ничего не откладывая в загашник, ничего никому не предлагая купить, чтобы пользоваться на досуге. Хорошо, что на свете есть Петрович и она при жизни увидела свои стихи напечатанными. Плохо, что во мне и в остальных, кто знал ее поэзию еще тогда, в начале 90-х, такой Петрович умер, не успев родиться.
Впрочем, мы себя тогда не мнили поэтами. Слово это было пугающе-высоким. Тогда у нас поэт, как и партия, был один. Кто бы сказал, что когда-нибудь будем с ней соседствовать на www.poеsis.ru* – то-то бы удивились.
Год 90-й отмечен поездкой в Питер. Я-то мало что помню – только что была метель и что Соньку у меня изъяли еще на перроне.

Уехали в санях. Зима несла.
Уехали. Метелью как метлою…
«…Нева – не вам. Гармония решеток.
Вам – Летний сад. Здесь лето». Слишком четок
След на снегу. Я путаюсь. Зима.
Я путаюсь. Уехали. Так врозь и
Уехали? Метет. Скрипят полозья. 8

Я весь пребывал в очередной душевной драме, друзья таскали меня по Питеру, залив пожар моей тоски алкоголем, с которым в колыбели ихней революции дело обстояло не в пример лучше, чем в столице нашей родины; мы неслись куда-то сквозь метель на такси, потом опять куда-то неслись. В какой-то момент появилась Сонька – примчалась спасать меня, бросив того человека, к которому приехала… Почувствовала, что так – нужнее. Смутно помню какую-то мастерскую какого-то художника – наверное, хорошего. Друг Юра, продавец картин в Катькином садике, делавший стойку на всех красивых женщин в радиусе километра. Он недооценил ее спасательского порыва. С таким же успехом он мог делать стойку на мать Терезу.
А утром мы добрели до угла Белинского и Литейного, и нашли дом, на фасаде которого мелом было написано: «здесь жил поэт Бродский», и даже зашли в подъезд, и я ей продемонстрировал дверь квартиры, где он жил (ошибиться было трудно, потому что надпись мелом была продублирована на стенке возле двери). Заходить не стали. Много нас таких там шлялось. Бродский, тогда только что получивший Нобелевку, был кумиром питерской тусовки не меньше, чем какой-нибудь БГ, и жильцы квартиры уже озверели от наплыва взволнованных паломников.

…И на стене
У двери прочитать (в письме
По штукатурке капли фальши,
Знать, были – тем же мелом строго
Замазаны отрезки фраз,
За коими я вижу Вас,
Поддамши, ночью, у порога):
С такого-то вот по такой
Здесь жил поэт. И неплохой.9

И косеющий Невский закруглился под ногами.10

А еще нам обязательно нужно было взглянуть на Ши-цза. Мы и взглянули. Но об этом – ниже.
В 91-м она спасала меня у Л., которого провожали за кордон.
Кому-то я сильно там не понравился… ну ладно, история прошлая. Зато впервые услышал коронный номер: «Мы шатались на пасху». То есть Бродским, может, все начиналось, но не заканчивалось. Находилось в сердце место и для других. Соответствующее, конечно, место. Я про «сор, из которого растут стихи»:

«…Но Вам плохо?» (поскольку шатаюсь) – О нет, мне не плохо.
Я шатаюсь по улицам, где прорастает из краха
Осень жизни, закат мирозданья, короче – эпоха. 11

И случился день рождения в том же году, когда в крохотную квартирку в Бескудниково набилось людей что американских студентов в телефонную будку. Погуляли на славу – соседу сверху набили морду, а соседа снизу залили г…щем, потому что своротили унитаз. Он было на нас обиделся, но мы его затащили за стол, налили ему, спели ему песню, и он нам все простил. К ночи гости разъехались. А на следующий день должна была зайти квартирная хозяйка. Нечего и говорить, что Сонька меня одного в такой ситуации оставить не могла. Что она там на следующий день говорила хозяйке – не помню, но, видимо, разобралась не хуже чем с мафией. Меня не выгнали.

От распахнутых постелей,
От поломанных сортиров
Улетали – улетели
Тяжело и некрасиво. 12

Это было время чумной книготорговли. На переломе эпох все занимались кто чем, напоминая петроградскую интеллигенцию времен военного коммунизма. До выменивания на толкучке фамильных драгоценностей на воблу дело, слава богу, не дошло, но ассоциация напрашивалась. Одни бывшие интеллигентные люди дежурили в аэропорту Шереметьево-2 и за наличман скупали у прибывающих из-за границы компьютеры. Другие бывшие интеллигентные люди продавали эти компьютеры в разные организации, но уже за безнал. Третьи бывшие интеллигентные люди за этот безнал закупали в издательствах книги. Четвертые потом эти книги продавали с лотков, добывая наличман, за который покупались компьютеры. Такой вот круговорот бабла в природе.
Как-то встретил Соньку на Неглинке, у лотка с книгами. Постой за меня, сказала. Мне тут надо отойти срочно. Я встал. Пока стоял, с ужасом думал: а ну, кто-то захочет что-нибудь купить? Продать Книгу?.. А то и вообще сопрут что-нибудь с лотка. Обошлось. Дождался Соньку и сбежал.
А она – смогла и это.
Еще из того времени вспоминаются мутные поездки в осеннюю Малаховку, где на толкучке какие-то цыгане нам продали штаны, тушью покрашенные под джинсы, а еще мы как-то зашли в гости к Ганечке и застряли там дня на четыре, все собирались уехать в Питер, даже билеты пару раз покупали, строго спрашивали друг друга: кто из нас летит в Ленинград? Так и не уехали.
Осенью 92-го решили поиграть в deja vu. Декорации почти те же: съемная квартирка с абажуром, только на этот раз где-то рядом с Тимирязевской, действующие лица те же: Сонька, Ш., ваш покорный и серый томик Бродского. Но

Не возвращается прошлое. Просто
Вдруг из окошка
Повыше моего роста
То ли голос, окликающий кошку,
То ли запах масла, намазанного на плюшку. 13

Ни черта не получилось: ввалились гости (не свои), Ш. ушла в ночь, Сонька заснула на раскладушке, Бродский не зажег. Наверное, время стало другое. Оно больше не требовало стихов.
Время было неважное. Переодевшаяся в поддельный «Адидас» русская интеллигенция тогда на некоторое время сошла со своего магистрального идеологического пути – утверждения в умах сограждан приоритета духовных ценностей над материальными. Вошла в моду гнусная поговорка: «Если ты такой умный, почему же такой бедный?» Стало не зазорным требовать с друзей комиссионные за какую-нибудь помощь или за выгодное знакомство. Те, кто раскрутился, перестали звать в гости бедных друзей – вдруг денег попросят? Словом, как писал тогда же Пелевин, «…любой социальный катаклизм в этом мире ведет к тому, что наверх всплывает … темное быдло и заставляет всех остальных жить по своим подлым и законспирированным законам…». Кстати, никогда не обращали внимания на любопытный факт? Тех, кто бросились поклоняться золотому тельцу, после возвращения Моисея поубивали всех до единого – кого левиты мечом приласкали, кого Господь «из своей книги изгладил»; а Моисеева брата Аарона, который, собственно говоря, им всем этого золотого тельца собственноручно отлил, пожурили и назначили первосвященником.
Но я не про это. Просто нужно, жизненно необходимо было остаться человеком, а время этому никак не способствовало. Возможно, вектор спасения здесь был направлен не столь однозначно. Возможно, мы все тогда спасали друг друга. И находились в поиске. Тогда же, в 92-м, я встретил Соньку на собрании каких-то сектантов-медитаторов. Эти жулики за 50 рублей продавали всем желающим… мантру. Ты им – 50 р., они тебе на ушко – мантру персонального употребления. Запомни, говорят, и никому не говори. Мы удрали с мероприятия смеясь и держась за руки, пошли бродить по городу, шататься.
В следующий раз мы увиделись спустя шесть лет. Совершенно прежняя, никакого заграничного лоску, будто не по европам и азиям шлялась она все эти годы, а по ближнему Подмосковью. Как начинается шестнадцатый сонет, спросил я. Ну-ка? Так с ходу уже и не вспомню, сказала она. Нет, с ходу – никак. Если подумать, то вспомню. Но не с ходу. Я вспомню. Потом. Если захочешь.
И опять случился день рождения.
Страшная для каждого цифра, названием похожая на шумную бестолковую птицу, цифра, вобравшая в себя и «сор», и «рок», цифра, до которой София Ру чуть-чуть не добралась в своем земном путешествии.
О, этот пресловутый кризис среднего возраста! О, эти рыдания! Впрочем, дела действительно были ни к черту. Тут даже не «кризис среднего возраста». Извиняюсь, что я опять про себя, но – сами посудите. Ровно за месяц до этого я поехал в командировку от редакции «Российских вестей» – писать про то, как пермская мафия при деятельном участии шахматиста Каспарова и тогдашнего губернатора пытается прибрать к рукам здоровущий комбинат. Результатом этого «журналистского расследования» было то, что меня поперли из газеты вместе с главным редактором (и из профессии, как потом выяснилось). Свеженаписанный роман полтора года как погряз в издательстве вместе с эксклюзивными правами на него, и шансы на то, что он увидит свет, таяли с катастрофической скоростью. Жилищный кооператив, куда было вложено все, что было «заработано непосильным трудом», рухнул после дефолта, погребя под своими развалинами последнюю надежду решить когда-либо проклятый квартирный вопрос. Про личную жизнь даже не говорю – она была ниже всякой критики.
И что же?
София Ру не оставила меня ни на секунду. И когда я пошел куда-то в туман – она пошла вместе со мной, даже не обувшись. В результате, вместо того чтобы биться головой о стенку, мы мирно сходили на станцию за портвейном. Все обошлось. Этой датой помечены строки:

…Были сосудами времени,
Стали чашами памяти:
Память на донце плещется,
Чистая, как водица.
Миленький-безымянненький,
Чокнемся нашей памятью –
Так, чтоб из чаши в чашу,
Так, чтоб с хрустальным дзеном. 14

Тут не только фонетическое созвучие. Все гораздо глубже, и дзен этот не случаен. Дзен, конечно, как Россию, «умом не понять», но в некотором приближении… Вот Мастер Ву Бонг, например, говорил: «Прежде чем вы родились, откуда взялось ваше «я»? Когда вы умрете, куда уйдет ваше «я»? Если вы искренне зададите себе вопрос, то рано или поздно придете к барьеру, за которым всякое мышление невозможно. Мы называем такое состояние «не знаю». Дзен в том, чтобы удерживать это «не знаю» всегда и везде».
Не хочу сказать, что все фуфло, что от чистого разума, но есть, наверное, вещи, через которые, не заглянув в себя, не перепрыгнуть.
Утром мы погрузились в три автомобиля и поехали на песчаный пляж вокруг синего озера. Взяв в одну руку холодную бутылку пива а другую руку погрузив в горячий песок, Сонька сказала: «Я думала, лучше не бывает, ан – бывает…» Трансцендентальный рубеж был преодолен.
Иногда мы играли в «лису и студента». Эта игра ничего общего с действительностью не имела, потому что Сонька была как раз антилиса, но это не мешало письма к ней начинать словами «Дорогая Ляо, золотая…», а при встрече восклицать с восторгом:

Очаровательна! И на макушке – гребень,
А в нем – жемчужина прозрачная играет!..15

И – томик Пу Сун-лина, он же Ляо Чжай, предпоследний ее подарок на день рождения.
И – как мы добрели тогда сквозь пургу и метель к Ши-цза – это такие каменные львы на Университетской набережной в Питере – и покормили их пельменями из пельменной. Кому-то это покажется дурным и странным. Но –

То в Питере листва, в Москве же мусор.16

А как-то часа в три ночи нас менты поймали на Красной площади и потребовали документы. Ну как было не вспомнить по такому случаю:

Но тут – увы! – они проходят мимо
Скучающего милиционера.
И, удивлен их видом, странной речью,
Он говорит им: – Ваши документы!
Ах, нету? Так пройдемте! – А куда? –
Увидите. Ругаетесь вы матом…
И представляете для общества опасность…
– Раз так, то поплывемте, поплывемте!
– И кинулись в канал, и по нему
Плывут как две моторных мощных лодки,
А в воду по колено погружаясь.
Служивый, говорят, совсем рехнулся
И повторял в больнице: – Поплывемте.
Нет документов? Граждане, плывемте! –
Они же – по Фонтанке, в Летний сад…17

С ней было приятно и волнительно ходить на выставки и презентации. На одной такой презентации – книги Виты Иоффе «День ангела» – нас даже поженили. Дама, которая раздавала книги, сказала: «Ну, а вам, как мужу и жене, – одну на двоих!» Мы так хохотали, что даже водку пролили и ананас на пол уронили. Книга долго жила у меня, потом долго жила у Соньки. На 9 дней я ее забрал обратно.

И снова двое в каменной пустыне
Бредут, и каждый тащит тень да имя.18

На этом надо кончать мемуар. Слова убоги: они не выражают и сотой части того, что мы надеемся ими выразить…

---------------------------------------------------------

Стихотворения Софии Русиновой и Елены Шварц, цитируемые в тексте

1. Cogito ergo sum
2. Заливы
3. Цветок сакуры
4. Кошки, мутанты цивилизации
5. Из римской поэзии 6. Дыра в пейзаже
7. «Так проживем, раз выдан этот дар...»
8. Метель
9. Старые посвящения Питеру
10. Там же
11. «Не имея судьбы, не имею ни силы, ни страха...»
12. «От распахнутых постелей...»
13. Дежа вю
14. В альбом
15 «Второе путешествие лисы на северо-запад» (Е. Шварц),
16. О лете
17 Е. Шварц, там же
18. Сны о Доне Хуане

   

 
Web- - Graf Mur
HAIKU-DO 2005 - 2007 .